Дж.Эф

.

"Но время учило, время лечило
Жестокая судьба на меня зубы точила
Продал кроссовки Билла, купил текилы
Текилу пил-пил-пил, тёлок лупил
Кого хотел купил, кого не хотел топил"
(с) 5НИЦЦА

Вот как книжку закрыл, вычеркнул из памяти, словно выдавил помидорный сок на белую скатерть. И не больно, не жаль и не простить. Словами впечатывая, навсегда, но так что бы и не возвращаться. Осенними сумерками только, да прелой листвой и дымом подпалённой мёртвой травы и песней, под отбитое горлышко французского.

Снова чувствуешь, живёшь, а ведь вроде как было всё окончательно, а нет – выдохнул, прикрыл глаза, хрустнул скулами, да занюхал хлебными крошками. Носом жадно и хищно клубы табака вместе с запахами отошедшего вчерашнего и звуками голосов наступающего завтра, биением пульса в сожжённых венах, ощущая настоящее.

Кто-то несмело шагнёт на край, но не сейчас и не ты, тебя больше занимают шахматные фигурки на разноцветных верёвочках, компиляция пространства в ёмкостях не менее 0,5 литра и квадратные кнопочки с буковками, подсвеченные жидкокристаллическим сиянием.                          
А за окном в эти дни будет ветрено и чайки.

...Шелест облитающей листвы светофорных расцветок со старого дуба напротив окна пыльной спальни разбудит тебя среди ночи. Ты прокрадёшься на кухню за исцелением жажды из под крана тёплым хлором. Тени прошлого по углам перестали пугать своей многозначительностью и уже не шепчут сквозь серые сны предвещая. Асфальт за ночь намокнет дождём, тучи укроют новостройку во дворе небесной ватой, а магазин закроют на переучёт. Ты бесцельно шаркаешь по тропинкам в парке, придаваясь воспоминаниям о жаренном на берегу большой воды мясе, различных напитках и звонком смехе случайной знакомой. А ветер будет дышать в стёкла северным, порывами до двадцати и станут протапливать протекающие жёлтые батареи.

У меня в голове растёт дерево Ель. Мне щекотно, я хихикаю в транспорте и отчаянно чешусь по ночам. Меня выпустили на ветер, был туман, сквозь него я пытаюсь разглядеть куски чужого прошлого и свои ночные сны, вспоминая девочку в оранжевом топике. Холодный пляж, кусочки водочных ёмкостей в песке, первые сорвавшиеся листья колышет водой в такт порывам ветра, я курю в низкое небо и вспоминаю что будет завтра. Сбежал в уют отапливаемоей комфорочным газом кухни, что бы пить чай и смотреть телевизор с выключенным звуком. Ель скоро начнёт давать побеги, тогда меня уже не выпустят смотреть на дождь, в следующее моё свидание с внешним миром уже будет идти снег. Зато я слеплю себе белую снежную бабу и нам будет что обсудить.

 
...Был дым от костра, сладким запахом просачиваясь своим первобытным теплом сквозь свитер. Мерные капли вечернего дождя обещали убаюкивающий перестук по крыше веранды и скорую осень. На решётках костровища коптильня исходила запахами тлеющей осины и перчёной курицы. Сидя на берёзовом чурбаке, не спеша покуривать, пряча сигарету от капель, ворошить в костре, временами подкидывая, думать и вспоминать. Скоро всё переменится и есть надежда, что к лучшему, так как согласно бижутерии царя Соломона "всё проходит и это тоже". Был вечер, но ещё светло; был дождь, но не тушил огонь; были мысли, но неторопливо спокойные, в ритм неспешно дымящему в хмурое небо костру. А дождь всё сыпал пригоршнями чуть тёплую воду за шиворот старой кожанной куртки...

 
Город готовился. Он ждал. Затаился прибитой внезапным дождём пылью у тротуаров. По ночам разводил мосты и ждал. Сквозь закрытую балконную дверь иногда заглядывала Луна и смотрела на погасший до времени монитор. Город был терпелив, он был стар, мудр и привык к длительному ожиданию. Всё так же кружили над заливом тоскивые чайки, шумели различной листвой деревья в парках, граждане выстраивались в очередь за холодным пивом. Растекаясь в пространстве и времени Город никак не выдавал своего нетерпения, всё на первый взгляд  как обычно. Но когда ты вернёшься, он сожрёт тебя.

 
  Всё решает одна ночь, одна сигарета, пару слов или же неловкое молчание в звенящей тёмной тишине. Никто никогда не простит, не поймёт, ты и сам разрываешься между строками, звуками, мыслями и пустыми бутылками под журнальным столом на колёсиках. Неупорядоченное, лишнее, ненужное. Ты беспокоен до дрожания рук, до головной боли, когда будто кто-то кричит изнутри тебя, бьётся сумасшедшей бабочкой в черепной коробке. Вещества уже не глушат отзвуки эха твоих страхов и надежд. И когда приходит время вставать и штурмовать призрачные стены бытия, уже нет сил, уже поздно, уже не ходят троллейбусы, закрыто метро и спят утомлённые рикши и пьяные городовые. Забываешься липким сном только на рассвете, в голове джазовая импровизация бессмысленных нот, за окном гул просыпающегося Города, в холодильнике внутренний вакуум, а модем подмигивает индикатором PC Active, продолжая скачивать твою жизнь со скоростью 224,4 кб/с.

  Она старательно выдувает сигаретный дым в открытую балконную дверь, но звуками улиц его заносит обратно и тянет куда-то в неизведанные глубины коридора с потёртыми на углах обоями. В левой руке бутылка «Петровского»  и «Marlboro ultra», в правой какая-то книжка из моей библиотеки, указательным пальцем заложена страница.

-Дж.Эф, почему люди всегда думают, что они несчастны?
-Не все и не всегда, наверное. Где-то есть и счастливые. Кто-то сейчас женится, кто-то выиграл в лотерею, у кого-то только что родился сын, кто-то выздоровел после долгой болезни.
-Но ведь это всё сиюминутно, потом останутся лишь воспоминания и грусть о том, что когда-то было, но давно прошло, а вот сейчас всё снова плохо.
-Человеку свойственно недовольство моментом, он всегда к чему-то стремится, ему всегда мало и не хватает.

  Тяну сигарету из пачки, щёлкаю бензином зажигалки, вздыхаю дымом. Она ставит неудобные вопросы, как-то по-детски вроде, но от её вопросов у меня бессонница. Или это опять предчувствие белых ночей и растворяется во мне зима с её злобным телевизионным Санта-Клаусом. Пью сок прямо из пакета, сверху вилкой пробиты отверстия для воздуха, она аккуратно складывает пустое в пакет с надписью, из другого достаёт себе запотевшее. А голуби внизу клюют камушки, через пару часов солнце задвинется за девятиэтажку, мы пройдёмся по парку ещё за одним пакетом с надписью и мясом на ужин, а я снова буду лежать без сна и смотреть как на китайском будильнике зелёные электронные цифры отсчитывают минуты нашего будущего, превращая его в прошлое.

 
Мягкой поступью, тихим шёпотом. Искрящейся лёгкой пылью в коридоре солнечного света сквозь плотные шторы на окне. Дыханием запаха черёмухи с балкона и жареной корюшки. Первая электричка в мае, холодные угли с утра, мясо греть только на сковороде теперь, магазины тут открывают в десять, для меня в полдевятого. Я посадил дерево. Ломит зубы от колодезной кристальной воды, сквозь прошлогоднюю рыжую хвою уже пробивается газонная трава, просыпаются муравьи. Скоро будет мне ещё одно лето.

Как раненная птица в шторм над океаном, словно сбившийся с курса альбатрос. Смешными закорючками буквы на мониторе, мягкий стук клавиатуры, дым из пепельницы, приглушённый телевизор за спиной. Тишина пустоты, одиночество таракана, только входящие. Чай, чай, чай.  Что-то окружает, оно всё больше и больше, растёт, это не вытравливается даже спиртом, как весеннее обострение у шизофреника, как навязчивая мелодия сквозь сон, голоса. Деревья за мутным кухонным окном царапают ветвями серое северное небо, рвут тучи, шелестят о чём-то листьями на ветру. Выйти отсюда, то ли бежать, то ли сесть на поезд и ехать, покуривая в тамбуре с фляжкой. Бесконечность текущего момента, иллюзия присутствия здесь и сейчас, мир соткан из невозможностей. Вокруг только стены.

 «Скоро будет солнечно. Скоро будет ласково.» (с) СПЛИН

 
Через край пепельницы, разлилось по столу, крошки. Дым слоями в лучах балконного солнца, лук кружочками. Постепенно. Стакан с отколотыми краями, размять пальцами. Беснуются головы в телевизоре, спят на карнизе голуби, вторая в заморозке. Реклама вселяет, всё будет ровно. Уже земля пахнет, уже скоро, в квас нельзя лёд. Крыши, переулки, наискосок по льду путь срезать. И спать побольше.

 
И мор будет от болезни неизвестной, и голод на полмира. Женщина в белом сядет на трон и будет за тем война морская. Родится новая мировая религия, а годом раньше к звёздам отправят корабль. Это будет в осень, а о следующую за ней зиму снега совсем не будет.

( Вы собираетесь смотреть страницы, которые могут быть предназначены только для взрослых. )

 Она сидит на краешке стола и болтает ногами в такт музыке из открытого по случаю первого солнца окна. Идеально по фигуре джинса, чёрный топ, волнами струящиеся по плечам волосы, на правой развязался шнурок. Я щурюсь от непривычного света, курю и булькаю минералкой.
-Дж.Эф, давай уедем?
-Куда, Лана?
-Не знаю. Далеко-далеко, где нет злых людей, предательства и много солнца.
-Так не бывает, я в это не верю.
-Надо во что-то верить, мне без этого страшно. Тебе не страшно, что ты не веришь?
-Не знаю, Лана. Наверное, я слишком многое знаю и о многом думаю. Трудно быть осведомлённым и мыслящим идиотом. Хочешь, пойдём есть мороженное?
-Нет, лучше скажи мне – ты счастливый?
-Это ещё труднее. Точно, что не несчастный, я стараюсь радоваться каждому моменту, не загоняясь на вселенское счастье в абсолюте. С тобой то что?
-Я устала, Дж.Эф. Я боюсь и ненавижу людей. Чем больше я их узнаю, тем больше боюсь и больше ненавижу. Себя и их: себя - за то, что боюсь, их - за этот страх. Тебя вот боюсь, потому что ты меня понимаешь, мне кажется, ты знаешь меня лучше, чем я сама.
-Ну, хочешь, купим всего и напьёмся?
-Тебе нельзя…
-Ну, да. То есть ты напьёшься, а я буду тебя жалеть.
-Одна не буду и с тобой не буду – нельзя.
-Тогда давай уедем, Лана.
-Куда, Дж.Эф?
-Далеко-далеко, где нет злых людей, предательства и много солнца.

Вы открываете окно. Уличный ветер сдувает прошлогоднюю пыль с подоконника, папиросный дым уносит в коридор, от резких звуков проходящего троллейбуса кошка метнётся под диван. Мёртвые тушки мух между оконными рамами, немного сигаретного пепла, кусочки рыжего паралона. Вы впустите сырой свежий воздух, пахнущий детством, хвоёй, свежим пивом, морской солью, грозой, всем тем, что только для вас. И этот жестяной козырёк, по которому так усыпляющее мерно и мягко стучал прошлой осенью дождь, когда вы уже были под одеялом и батареи наконец-то затопили, а на будильнике было тогда 22.45. А тут вот окно сейчас открыли и дышите, и вроде как ничего так себе, протащились через зиму, и кошка уже не боится - усы показала из-под дивана. И ничего, что стёкла грязные, просто очень важно, что вы всё ещё можете открыть своё окно. Это уже не мало.

 
Отложено на завтра. Промыто и дезинфицировано. Выжатые лимоны, белки в колесе, по согласию молчаливому. Всем что-то непонятно. Я буду жить навстречу, читая книги - по две за ночь, иногда прощаясь, но снова вернувшись. Асфальт проступает сквозь растаявшую соль, горят огнями фонарей мосты рек, в Междуречье опять война. Ты выйдешь на улицу, тихо выползешь, как вновь освобождённый, после долгой болезни, но упёрто выживший. Всё новое, тянет к костру и деревьям, дышится легко, заново осваиваешь искусство жить в метрополитене, подорожали сигареты. С моего балкона видны звёзды, пойдем танцевать на крыше?

На уровне последних этажей дома, что напротив кухонного окна, пролетит ворона. Сделает круг над старой берёзой, сядет на ветку, отряхнётся. Я закурю вторую от первой и снова ткну пальцем в выключатель чайника, остыло. За холодным мутным стеклом полтора года нет солнца и по-прежнему так и нет коммунизма, хотя мне обещали, я помню.

Хочется слушать граммофонные пластинки, угадывая сквозь шуршание звуков, как вслед за тромбоном сейчас польётся волшебный голос джазовой солистки.

Я помню молоко в треугольных пакетах, помню, девчонки во дворе школы играли в классики, помню автоматы с газировкой и одним гранёным стаканом на всех жаждущих. Но я не берусь утверждать, что помню имя своей первой женщины, кажется - Юля. Ворона почистит перья, трогательно вздохнёт и полетит по своим делам. Пробурлит и щёлкнет чайник, заварю. Ничто не кончается, пока ты живой

 
  Он бежал по облакам в небе, балансируя на грани безумия и что-то напевая, иногда срываясь на хохот. Шаркая подошвами стоптанных шлёпанцев по горизонту, пугая стаи ворон и перелётных птиц. Где-то внизу, под ним, проходили дожди и мерцали стрелы весенних гроз, а над северным морем как всегда шёл снег. Он глотал ветер, врезался разгорячённым лицом в прохладные массы циклонов, волосы сохли на близком солнце быстрее.

  Он ушёл рано утром, пока все ещё спали, ему наскучил одинаковый вид из окна, ежедневные процедуры, обходы врачей и овсяная каша с варёными вкрутую куриными яйцами, которые невозможно было очистить от скорлупы. Иногда он останавливался передохнуть в свете луны, дремал и снова отправлялся в путь в поисках гармонии и совершенства. И только белыми крыльями за спиной трепетали по ветру рукава смирительной рубахи с инвентарным номером 19-78. Он был счастлив.