Дж.Эф

.

В пустоте серпантина ободранных обоев, осыпающихся с потолка серых белил, колотой жёлтой кафельной плитки и забавной мишуры потрескавшейся водоэмульсионной краски, ты будешь слушать свои мысли. Теперь это с тобой навсегда, с этим теперь жить, если это кто-то сможет назвать жизнью. За твоими окнами царят безапелляционные осенние сумерки, отныне для тебя не будет даже Луны. Тихим шелестом по жестяному подоконнику, по рубероиду крыш будет плакать холодными слезами дождь, а туман станет цепляться за артритные ветви голых деревьев.

Слоями плавает в кухонном пространстве горький папиросный дым, выкипает второй час чайник из швейцарской нержавеющей стали, ворчит в углу холодильник, вспоминая баварские сосиски своей исторической родины. Пронизывающий холод изнутри, взгляд в себя с открытыми глазами, теперь ты всё помнишь и не сможешь забыть уже никогда.

Горячечный бред, весёлая рябь на экране телевизора, вечерние новости, залитые тёплой ларёчной водкой, запах горящей резины и мокрой шерсти, «почувствуй нашу любовь». Заманчивая граница края пропасти, но дна здесь нет, только шаг, несколько секунд настоящего, которое станет прошлым и уже никогда тебя не отпустит. Нет страха, нет выхода, нет даже похмелья. Будушее не придумать.

И вечная, пронизывающая тишина вокруг и внутри.
Знаешь, что такое Ад? Ад – это ты сам

Сквозь мутные разводы на грязном стекле можно часами смотреть на маленький дворик. Осенью, когда опадают листья с берёзы и прочей флоры неясного происхождения, приходит дворник в застиранном и рваном оранжевом жилете и сгребает всё вместе с окурками и прочим мелким мусором в одну большую кучу, потом поджигает, достаёт из-за пазухи чекушку и философски-отрешённо глядя на огонь, употребляет внутрь.

Иногда там появляются случайные дети, матерятся и играют в куличики. Иногда на холодных бетонных блоках, застеленных газетами бесплатных объявлений, располагаются группы разного возраста, но с одинаковой целью – распить купленное в бывшем гастрономе, теперь это «мини-маркет шаговой доступности», но пьют по-прежнему: водку и портвейн. В зависимости от вкусовых предпочтений и тяжести похмельного синдрома.

Ещё во дворике выгуливают собак, собаки аккуратно гадят на дорожки, вследствие чего человеческие особи перемещаются исключительно по остаткам газона – и то говорить, по травке ходить приятнее, чем по дерьму. Наблюдать за всем этим можно практически бесконечно, при необходимом запасе папирос и чая. Временами мне кажется, вся жизнь может уместиться в пределах, ограниченных оконной рамой с облупившейся зелёной краской и пыльным стеклом со следами паутины по углам.

Так человек познаёт Вечность.

С крыш падает вода, с деревьев тоже. Падает. На головы и за воротник. Скользко от полуразложившихся трупиков кленовой листвы и грязно-холодно, особенно в прохудившихся китайских кроссовках. С балкона дома напротив сосед репетирует сцену суицида, репетирует плохо, актёр из него дрянной, Станиславский был бы не доволен.

Во дворе, на детской площадке, предназначенной для распития спиртных напитков , всё реже можно встретить страждущих, меньше стало мата, песен и пустых бутылок. В непосредственной близости от зимы Город задумался под низким небом и перестал по ночам показывать звёзды. Напуганные скорыми заморозками голуби переезжают жить на чердаки, воробьи перестали весело щебетать, изображая из себя попугаев, крысам всё равно, они видели ещё гибель Рима – им не привыкать.

А на асфальте троллейбусной остановки молча и даже как то трогательно, по-осеннему лежала пьяная женщина

Не могу больше, устал. Кройте. Без моего участия, я скромен, что пиздец. Не надо мне ни мармелада, ни дешёвой нефти, ни халявного секса ночью. Отдайте только моё, что сами взорвать не можете. Пусть. Одни суки вокруг, белые халаты и ангелы летают. Уйду, так вам очевидно проще, а мне не будет скучно. «Нам вернули наши пули все сполна.» (с)СПЛИН

Держись, бля.
Изо всех сил. Ради кого-то, которая приснилась только вот что, ночью. Или сам. Нет никого рядом, совсем, только дым проклинать остаётся. Терпеть, да. Ты сможешь, брат. Прочитаешь ещё пару строк, ещё может пару сам напишешь и всё. Тебя нет, кроме этого тебя нет. Больше. Остаюстся только чужие стихи, а ты такой безперспективный весь на ебучем Невском проспекте опять снимаешь относительно недорогих блядей. Думаешь? Нет. И хвоты остаются, как предзнаменование всего.

Весны у вас будет, но без меня. Без. Простите.

Прожаривая на зелёной тефлоновой сковороде остатки критического отношения к себе, в поисках смысла верности идеалам анархического постмодернизма. Я так живу – вскрывая маленькой серебряной ложечкой черепную коробку. Высшая цель бытия – осознанная необходимость полной свободы от видимых в ночных кошмарах образов, которые живут благодаря коротким электрическим импульсам в нервных клетках.

В растворённом хлоре кипячёной жидкости из ржавых труб я пытаюсь видеть информационное поле воды, про которое мне говорил телевизор. Ломая спички глазными яблоками, одновременно силой воли контролирую размер зрачков, цвет радужной оболочки меняю по всей цветовой гамме июльской утренней радуги. Я больше никогда не полечу в Космос и не полезу на Останкинскую телебашню, меня погубят холодные льды мятежной Аргентины или раскалённые пески дохристианской Бурятии.

Бог устал, он был с похмелья, тяжелым неровным пульсом болела голова, ломило святые кости от сырости, ангелы требовали манны небесной авансом, а демоны снова начали злоупотреблять метамфетаминами и доверием. Ветра не было, был первый снег, который налипал холодной ватой на артритных узлах ветвей старого клёна, а Солнце умерло минимум на полгода.

Моя война уже началась, ждите, осталось немного.

"Но время учило, время лечило
Жестокая судьба на меня зубы точила
Продал кроссовки Билла, купил текилы
Текилу пил-пил-пил, тёлок лупил
Кого хотел купил, кого не хотел топил"
(с) 5НИЦЦА

Вот как книжку закрыл, вычеркнул из памяти, словно выдавил помидорный сок на белую скатерть. И не больно, не жаль и не простить. Словами впечатывая, навсегда, но так что бы и не возвращаться. Осенними сумерками только, да прелой листвой и дымом подпалённой мёртвой травы и песней, под отбитое горлышко французского.

Снова чувствуешь, живёшь, а ведь вроде как было всё окончательно, а нет – выдохнул, прикрыл глаза, хрустнул скулами, да занюхал хлебными крошками. Носом жадно и хищно клубы табака вместе с запахами отошедшего вчерашнего и звуками голосов наступающего завтра, биением пульса в сожжённых венах, ощущая настоящее.

Кто-то несмело шагнёт на край, но не сейчас и не ты, тебя больше занимают шахматные фигурки на разноцветных верёвочках, компиляция пространства в ёмкостях не менее 0,5 литра и квадратные кнопочки с буковками, подсвеченные жидкокристаллическим сиянием.                          
А за окном в эти дни будет ветрено и чайки.

...Шелест облитающей листвы светофорных расцветок со старого дуба напротив окна пыльной спальни разбудит тебя среди ночи. Ты прокрадёшься на кухню за исцелением жажды из под крана тёплым хлором. Тени прошлого по углам перестали пугать своей многозначительностью и уже не шепчут сквозь серые сны предвещая. Асфальт за ночь намокнет дождём, тучи укроют новостройку во дворе небесной ватой, а магазин закроют на переучёт. Ты бесцельно шаркаешь по тропинкам в парке, придаваясь воспоминаниям о жаренном на берегу большой воды мясе, различных напитках и звонком смехе случайной знакомой. А ветер будет дышать в стёкла северным, порывами до двадцати и станут протапливать протекающие жёлтые батареи.

У меня в голове растёт дерево Ель. Мне щекотно, я хихикаю в транспорте и отчаянно чешусь по ночам. Меня выпустили на ветер, был туман, сквозь него я пытаюсь разглядеть куски чужого прошлого и свои ночные сны, вспоминая девочку в оранжевом топике. Холодный пляж, кусочки водочных ёмкостей в песке, первые сорвавшиеся листья колышет водой в такт порывам ветра, я курю в низкое небо и вспоминаю что будет завтра. Сбежал в уют отапливаемоей комфорочным газом кухни, что бы пить чай и смотреть телевизор с выключенным звуком. Ель скоро начнёт давать побеги, тогда меня уже не выпустят смотреть на дождь, в следующее моё свидание с внешним миром уже будет идти снег. Зато я слеплю себе белую снежную бабу и нам будет что обсудить.

 
...Был дым от костра, сладким запахом просачиваясь своим первобытным теплом сквозь свитер. Мерные капли вечернего дождя обещали убаюкивающий перестук по крыше веранды и скорую осень. На решётках костровища коптильня исходила запахами тлеющей осины и перчёной курицы. Сидя на берёзовом чурбаке, не спеша покуривать, пряча сигарету от капель, ворошить в костре, временами подкидывая, думать и вспоминать. Скоро всё переменится и есть надежда, что к лучшему, так как согласно бижутерии царя Соломона "всё проходит и это тоже". Был вечер, но ещё светло; был дождь, но не тушил огонь; были мысли, но неторопливо спокойные, в ритм неспешно дымящему в хмурое небо костру. А дождь всё сыпал пригоршнями чуть тёплую воду за шиворот старой кожанной куртки...

 
Город готовился. Он ждал. Затаился прибитой внезапным дождём пылью у тротуаров. По ночам разводил мосты и ждал. Сквозь закрытую балконную дверь иногда заглядывала Луна и смотрела на погасший до времени монитор. Город был терпелив, он был стар, мудр и привык к длительному ожиданию. Всё так же кружили над заливом тоскивые чайки, шумели различной листвой деревья в парках, граждане выстраивались в очередь за холодным пивом. Растекаясь в пространстве и времени Город никак не выдавал своего нетерпения, всё на первый взгляд  как обычно. Но когда ты вернёшься, он сожрёт тебя.

 
  Всё решает одна ночь, одна сигарета, пару слов или же неловкое молчание в звенящей тёмной тишине. Никто никогда не простит, не поймёт, ты и сам разрываешься между строками, звуками, мыслями и пустыми бутылками под журнальным столом на колёсиках. Неупорядоченное, лишнее, ненужное. Ты беспокоен до дрожания рук, до головной боли, когда будто кто-то кричит изнутри тебя, бьётся сумасшедшей бабочкой в черепной коробке. Вещества уже не глушат отзвуки эха твоих страхов и надежд. И когда приходит время вставать и штурмовать призрачные стены бытия, уже нет сил, уже поздно, уже не ходят троллейбусы, закрыто метро и спят утомлённые рикши и пьяные городовые. Забываешься липким сном только на рассвете, в голове джазовая импровизация бессмысленных нот, за окном гул просыпающегося Города, в холодильнике внутренний вакуум, а модем подмигивает индикатором PC Active, продолжая скачивать твою жизнь со скоростью 224,4 кб/с.

  Она старательно выдувает сигаретный дым в открытую балконную дверь, но звуками улиц его заносит обратно и тянет куда-то в неизведанные глубины коридора с потёртыми на углах обоями. В левой руке бутылка «Петровского»  и «Marlboro ultra», в правой какая-то книжка из моей библиотеки, указательным пальцем заложена страница.

-Дж.Эф, почему люди всегда думают, что они несчастны?
-Не все и не всегда, наверное. Где-то есть и счастливые. Кто-то сейчас женится, кто-то выиграл в лотерею, у кого-то только что родился сын, кто-то выздоровел после долгой болезни.
-Но ведь это всё сиюминутно, потом останутся лишь воспоминания и грусть о том, что когда-то было, но давно прошло, а вот сейчас всё снова плохо.
-Человеку свойственно недовольство моментом, он всегда к чему-то стремится, ему всегда мало и не хватает.

  Тяну сигарету из пачки, щёлкаю бензином зажигалки, вздыхаю дымом. Она ставит неудобные вопросы, как-то по-детски вроде, но от её вопросов у меня бессонница. Или это опять предчувствие белых ночей и растворяется во мне зима с её злобным телевизионным Санта-Клаусом. Пью сок прямо из пакета, сверху вилкой пробиты отверстия для воздуха, она аккуратно складывает пустое в пакет с надписью, из другого достаёт себе запотевшее. А голуби внизу клюют камушки, через пару часов солнце задвинется за девятиэтажку, мы пройдёмся по парку ещё за одним пакетом с надписью и мясом на ужин, а я снова буду лежать без сна и смотреть как на китайском будильнике зелёные электронные цифры отсчитывают минуты нашего будущего, превращая его в прошлое.

 
Мягкой поступью, тихим шёпотом. Искрящейся лёгкой пылью в коридоре солнечного света сквозь плотные шторы на окне. Дыханием запаха черёмухи с балкона и жареной корюшки. Первая электричка в мае, холодные угли с утра, мясо греть только на сковороде теперь, магазины тут открывают в десять, для меня в полдевятого. Я посадил дерево. Ломит зубы от колодезной кристальной воды, сквозь прошлогоднюю рыжую хвою уже пробивается газонная трава, просыпаются муравьи. Скоро будет мне ещё одно лето.

Как раненная птица в шторм над океаном, словно сбившийся с курса альбатрос. Смешными закорючками буквы на мониторе, мягкий стук клавиатуры, дым из пепельницы, приглушённый телевизор за спиной. Тишина пустоты, одиночество таракана, только входящие. Чай, чай, чай.  Что-то окружает, оно всё больше и больше, растёт, это не вытравливается даже спиртом, как весеннее обострение у шизофреника, как навязчивая мелодия сквозь сон, голоса. Деревья за мутным кухонным окном царапают ветвями серое северное небо, рвут тучи, шелестят о чём-то листьями на ветру. Выйти отсюда, то ли бежать, то ли сесть на поезд и ехать, покуривая в тамбуре с фляжкой. Бесконечность текущего момента, иллюзия присутствия здесь и сейчас, мир соткан из невозможностей. Вокруг только стены.

 «Скоро будет солнечно. Скоро будет ласково.» (с) СПЛИН

 
Через край пепельницы, разлилось по столу, крошки. Дым слоями в лучах балконного солнца, лук кружочками. Постепенно. Стакан с отколотыми краями, размять пальцами. Беснуются головы в телевизоре, спят на карнизе голуби, вторая в заморозке. Реклама вселяет, всё будет ровно. Уже земля пахнет, уже скоро, в квас нельзя лёд. Крыши, переулки, наискосок по льду путь срезать. И спать побольше.

 
И мор будет от болезни неизвестной, и голод на полмира. Женщина в белом сядет на трон и будет за тем война морская. Родится новая мировая религия, а годом раньше к звёздам отправят корабль. Это будет в осень, а о следующую за ней зиму снега совсем не будет.