Дж.Эф

.

Он был поэт, стихи писал. И, как водится, поэт он был непризнанный. То есть пару раз его творчество пропечатали в каких-то совсем уж неизвестных простому обывателю как бы молодёжных изданиях, выплатили даже деньжат (хватило как раз что бы отметить публикацию в советской прессе рестораном "Демьянова уха" на Горьковской) и благополучно про поэта забыли. Да и стихи, говорят, были так себе, в общем гавно были стихи, да. Но, поэт... трагедия личности, непонятый гений, неоценённый талант, все дела.

И была у поэта жена, всё как у людей - студенческая Большая Любовь "на картошке", через неделю заявление в ЗАГС, свадьба в общаге, свадебное путешествие в Мурманск для знакомства с родителями невесты. Родители, как отошли от первого шока и осознали суть произошедшего, сперва молча удалились в комнату. Из комнаты временами слышались вперемешку мамины всхлипы и папин мат, потом они вернулись на кухню, где молодожёны уже покрылись от волнения холодным потом и хлебали холодный же чай с варением из морошки. В целом всё обошлось, папа хмуро пожал обретённому зятю руку, мама тоже робко пожала пробормотав что-то вроде "совет-да-любовь". Потом новобрачная как-то неловко и вовсе уж некстати ввернула, что он вообще-то поэт. Предкам опять стало плохо, мама икнула, папа выматерился в нос, достал из шкафчика и хлопнул спирту, и они снова протопали в комнату, оттуда пахнуло валерианкой. Официальная часть на этом была закончена, их ждала долгая и счастливая совместная жизнь и они убыли обратно в Ленинград.

По приезду выяснилось, что надо где-то жить. В смысле, что квартирный вопрос всегда был актуален не только для москвичей. А молодожёнам во все времена жилось нелегко, особливо почему то студентам - не было своего угла, не было денег, не было даже перспектив всё это где-то надыбать. В общем так - к нему нельзя, у него две комнаты в коммуналке с родителями, младшей сестрой и больной бабушкой; у неё общага с соседкой с филологического и вахтёршей, которую выперли с проходной какого-то режимного предприятия за дружбу с крепкими напитками. Поначалу загрустили, но потом он высказался в том плане, что будет писать стихи и с этого станут они жить, то есть на гонорары как бы, ага. Она согласно промямлила, что и вообще "с милым рай в шалаше", но сомнение во взгляде уже читалось, не понимала она в стихах совсем, да.

В результате поселились в его коммуналке, переселив больную бабушку в родительскую комнату, а сестру задвинув за ширму между шкафом и этажеркой с книгами. Какое-то время прокантовались, пару раз ей высказывали соседи про то, как надо пользоваться кухонной плитой, она плакала в туалете, боялась тараканов, всегда забывала, что её очередь мыть пол в коридоре и стоически терпела пока освободят ванную комнату. Но ничего пообвыкли, человек он вообще, говорят, ко всему привыкает. Денег правда по прежнему не то чтобы не было, а скажем так: не было периодически совсем. Стихи как то никто не спешил печатать, соответственно и с гонорарами была напряжёнка. Но ничего, жили, родители им помогали, одни просто подкармливали, другие посылки из Мурманска слали, иногда просто деньгами переводили.

Но тут сказалась, видимо, трагедия личности, неустроенность быта помножиласть на трагизм души и поэт запил. А поэты во все времена уж если пили, то пили по страшному, даже бывалый сосед по коммуналке дядя Паша удивлялся и вроде как завидовал, и откуда, мол, здоровье берётся. И было всё как у людей опять же, сначала слёзы и уговоры, обещания и клятвы, затем скандалы, битая посуда, да и жену он начал поколачивать в лучших традициях, так сказать. Всё развивалось по уже не раз писанному и затёртому до дыр сценарию - участковый их квартиру себе в блокнотик на заметку поставил, исполнив таким образом свой служивый долг, врачи скорой говорили, что да, что лечить и что печень и прочий ливер не выдержат, да и голова с её мозгом одна, чай не Змей Горыныч, поэт опять же - тонкая натура, сложная душевная организация, да и вообще пьянству - бой. Бои, однако, имели место быть только с женой. Соседей поэт после пары эпизодов побаивался, соседи были чреваты участковым, но рукоприкладство в отношении жены не прекращал.

И вот однажды, будучи в состоянии изменённого сознания и пребывая в слегка удручённом раздумье, ибо больше пить нечего, а надо, он в очередной раз набрасывается на жену. Но что-то на этот раз как-то особливо по-серьёзному набрасывается, вон и за нож схватился и табуретками кидается, что-то при этом бормочет и взгляд такой что... Делириум тременс, в общем, белая горячка, "белочка". Ну что, кое как оттащили общими коммунальными силами, телефонным проводом руки скрутили, ноги вроде как полотенцем вафельным и позвонили "03" и участковому опять же. Сидят на кухне перекуривают, отдуваясь, ждут ребят в белых халатах.

Дождались минут через сорок, халаты весьма так себе не белые, но ребятки габаритами вызывают уважение и вселяют надежды, участковый опять же за спиной маячит. Двигаются по коридору с единственной тусклой лампочкой в их комнату. А там... Хичкок отдыхает в общем. Он, каким то чудом распеленался, по тихому подобрался к жене - она спиной к нему на этажерке с книгами паспорт его искала... А советский утюг при соприкосновением с височными костями черепа имеет, знаете ли, неоспоримое преимущество в прочности. Да. А он, то ли от осознания содеянного, то ли в приступе отрыва от реальности, без скрипа даже, окошко приоткрыл и в двор-колодец вышел, это уже видели - как раз дверь в комнату открыли, а он и шагнул. Пятый этаж, ноздреватый асфальт, картинка та ещё, кто в курсе...

Однажды лавируя в потоке сограждан по Невскому проспекту в сторону Апрашки, Утюг случайно задел крутым плечом субтильную девушку с косой волос из головы и даже в очках. Девушка сказала «ой!», уронила-поймала на лету очки и наступила демисезонными сапожками в грязную лужу. Утюг извинился, так как был, несмотря на профессию, предельно корректен с окружающими, угостил мороженкой, стрельнул телефончик и умчался по Сенной на деловую встречу с чеченцами, объяснять им все перспективы безнадёжной попытки развести на зелёную сумму подконтрольного Валере бизнесмена-челнока.

Расслабляясь после переговоров с представителями горного Кавказа в банях на Лиговском, Валера сообщил братве, что срочно решил жениться на этой студентке филологического и по-военному кратко обрисовал задачу: «нужен смокинг». Про смокинги Утюг знал из  «Крёстного отца», который был звездой его видео- коллекции и просматривался с не меньшей регулярностью, чем «Греческая смоковница». А смокинги тогда были только на видео-кассетах, в реальности их не существовало для граждан в принципе, даже для таких предприимчивых, как Утюг.

Решено было подтянуть к решению «Проблемы Смокинга» парнишку из дружественной команды с погонялом Ля Шене, у которого по слухам был знакомый портной-еврей из Одессы. Ля Шене был знаменит в среде питерской братвы образца 90-х аккуратностью в выборе гардероба и полным неприятием уставной формы одежды – категорически  не носил турецкие «пропитки», кроссовки и спортивные штаны. С его подачи в моду у пацанов вошли шарфы с загадочным названием «кашне», ещё говорили, что его папа советский дипломат и сейчас где-то в Африке помогает неграм строить коммунизм. Впрочем, злые языки шептали, что отец Ля Шене вовсе не дипломат, а небезызвестный авторитетный щипач с Галёры Витя-Пианист. И что, мол, в Африке его быть не может, так как он несколько севернее сейчас, а именно в Усть-Ижменском лагере строгого режима.Не откладывая, в баню вызвали самого Ля Шене, напоили коньяком, Сёма-банщик пропарил его от души можжевеловым веничком и под это дело уговорили связаться с одесским портным.

На следующий день состоялась эпическая встреча Утюга и дяди Яши. Дядя Яша никогда не шил костюмов и уж тем более смогингов на столь внушительные габариты, но он был профессионал, видел Сталина живым и вообще, поэтому он что-то пробурчал в крючковатый нос на идише, снял мерку и через неделю смокинг был.

Идиллию нарушила наша знакомая мамка с Прибалтийской, Тоня-Три беды.Однажды, встретив на каких то очередных шашлыках Утюга под ручку с невестой, она поинтересовалась у кого-то зачем, собственно, Валера вызвонил себе такую дорогую штучку из эскорт-услуг, если её девочки ничуть не хуже. В Тоне говорила профессиональная гордость. До Утюга дошли слухи и вообще в целом дошло, а смокинг он потом одевал часто, пригодился на начавшихся к тому времени презентациях и фуршетах, где он исполнял роль куратора от папы, на визитке которого значилось «Специалист по решению вопросов».

В середине 90-х, как в любое смутное время, народ нашей страны практически поголовно окунулся в мистику, экстрасенсорику и прочее столоверчение. Одного моего знакомого даже инопланетяне на своей тарелочке катали по памятным местам. Не обошло сие увлечение и Утюга.

Началось всё с составления так называемого бизнес-гороскопа. На практике это означало, что за 30$ (неплохая сумма по тем временам) некий престарелый тип с грязными длинными волосами и одновременной лысиной, указывал Валере, когда лучше назначать стрёмные «переговоры», когда получать с делянок, когда пробивать новые темы и всё такое прочее.

Общение со звёздами и знаками зодиака закончилось после того, как двоих хороших знакомых Утюга обстреляли в мерседесе, купленном по указке астролога. Пацаны остались практически невредимы, чего нельзя сказать о звездочёте. Новым увлечением Валеры стала гадалка Тамара – «потомственная цыганская жрица карт Таро». Увлекался мой друг не только магией и предсказаниями, но и пышными телесами самой прорицательницы. По его словам – «буфера у неё, слышь, прям как хрустальный шар ейный». Таким образом, ясновидящая Тамара взирала на шар, Утюг взирал на её прелести и все были довольны.

Однако, со временем Тамара убедилась, что с Валеры можно поиметь гораздо больше, чем 45$  за сеанс (ставки у неё были выше, чем у лысого). И вот однажды она сообщает Утюгу, что у него плохая карма, чакры ни к чёрту, на нём страшная порча одновременно с диким сглазом и вообще, скорее всего он скоро помрёт. Валера заскучал. Жизнь он вёл рисковую, практически ничего не боялся, но умирать от чакр ему не хотелось.

На полном серьёзе посоветовавшись с братвой, Утюг решил астральный и прочий контакт с Тамарой прервать, попил в сауне с девками коньяку и почувствовал, что карма как-то восстановилась. С тех пор, после соприкосновения с миром непознанного, он стал раздражителен и не мотивированно агрессивен, что не мешало ему собирать ежемесячный «налог на плюшки» с некого Салона трансцендентальной магии.

У меня есть Утюг, он мой друг.
Не подумайте чего, Утюга зовут Валера. В нём 190 см роста, 95 кг веса, он умеет подтягиваться на одной руке 8 раз, умеет бегать кросс в 10 км и умеет стрелять из всего, что в принципе стреляет. С такими навыками он сам по себе есть тактическая боевая единица. Всё это он умеет, потому что у него на предплечье синеет наколка «ВДВ-ДМБ-1995» и ещё всякие там парашюты с вертолётами. По большому счёту любой, кто пережил 90-е и не сидел при этом безвылазно дома, может припомнить хоть одного знакомого с погонялом «Утюг». Но Валера своё погоняло заслужил вовсе не потому, что пытал потерпевших утюгом с целью изъятия у них материальных ценностей…

Утюг проходит крещение.
Была в Питерских «Крестах» такая традиция для «первоходов» - новичок, впервые попавший в сие скорбное заведение, проходя галереями и переходами изолятора, выкрикивал: «Тюрьма-роднуха, дай кликуху!» В ответ из камер кричали различные погоняла, одним из которых и «крестили» вновь прибывшего постояльца. Валеру окрестили Утюгом не в знаменитом учреждении СИЗО №1, а в более скромном СИЗО на Захарьевской улице. 

Дело в том, что Утюг органически не переносил хамства. Однажды ему в метро наступили на ногу и не извинились, потом ещё раз наступили и, что характерно, снова не извинились. Валера не выдержал, обернулся, оценил профессиональным взглядом сломанный боксёрский нос обидчика, сказал громко «хам!» и, не долго думая, ткнул сжатыми пальцами своего визави в горло. Визави хрипел, плевался и очень хотел снова дышать. Сознательные граждане вызвали по громкой связи машиниста, машинист вызвал наряд милиции, и их уже встречали на станции «Нарвская». 

До выяснения обоих законопатили в СИЗО и стали думать, что собственно с ними делать, т.к. показаний никто не давал: пацаны ушли в глухую несознанку, а сознательные граждане в свидетели как-то не спешили. И вот в камере СИЗО Валера каждое утро требовал у цириков-надзирателей утюг. Он громогласно заявлял на весь этаж, что его так воспитала мама, что он просто обязан каждое утро гладить брюки. Ну, не может человек существовать без стрелок на брюках, дайте утюг, сатрапы! На пятые сутки Валера достал всю тюрьму и его выгнали с вещами на волю, окрестив погонялом Утюг. Их можно понять.

Утюг и мировой сионизм.
Была у Утюга одна индивидуальная особенность – водку он пил стаканами, хлопнет стакан, переждёт пару-тройку тостов и ещё стакан хлопнет. И вот, когда количество хлопнутых стаканов несколько превышало норму, Утюг решал что он еврей. Несмотря на звучную фамилию Жуков, в подпитии Утюг маниакально начинал уверять всех окружающих, что в нём течёт кровь царя Соломона. Почему он так считал, где происходил сбой сознания и искривление реальности понять было решительно не возможно. Утюг нежно брал первого попавшегося за пуговицу, смотрел голубыми глазами, тряс бритой белобрысой башкой и втирал про евреев. Ему обязательно было услышать подтверждение, что собеседник не антисемит и к евреям относится вполне себе ничего так. В противном случае могли быть эксцессы. Ломать противников в десантуре учат весьма не плохо, я вам доложу. 

И вот, пьём мы однажды в общежитии Педиатрического Института. Второй день пьём, потому что девушки-медички очень способствуют расслаблению после тяжёлых пацанских трудовых будней. И пьют с нами однокурсники этих девчонок, но к ним не лезут, за водкой ходят, если денег дать, не шумят особливо, в общем, нормально так сидим, отдыхаем. 

Вот тут у Утюга и случается приступ его еврейства. Он цепляет на общей кухне этих однокурсников по одному и задвигает, что он де еврей и как, мол, к этому относится его собутыльник. Парни возвращались из кухни с какими-то странными глазами, сидели потом не долго и исчезали на лестнице. Вскоре мы остались с медичками одни, чему были в общем-то рады, я даже подумал, что этот заскок Утюга может приносить пользу. Думал я так ровно до того момента, пока не вернулись однокурсники девчонок. Причём, со всеми своими однокурсниками и даже соседей по ходу прихватили. Глаза у них теперь были совсем уж странные, а нам стало неуютно.

Однокурсники оказались студентами-арабами, приехавшими учится медицине по обмену. Били нас не долго, т.к. в середине 90-х Утюг везде таскался со стволом. А ствол, хоть и газовый, в пяти антиметрах перед глазами как-то не располагает к агрессии даже арабов. А разглядывать, есть ли в пистолетном стволе перегородка-распылитель, тоже не очень в масть когда этот ствол смотрит тебе в переносицу, да.

Утюг обретает домашнего питомца.
Кто-то злой и с извращённым чувством юмора, напел Утюгу, что для внутренней гармонии необходимо держать у себя дома какое-нибудь домашнее животное. Работа питерского бандита конца 90-х вообще не способствовала внутренней гармонии, нервные клетки сжигались оптом, и Утюг отправился на Птичий рынок. Птичек он там не обнаружил, удивился и в таком вот душевном смятении приобрёл себе жутко дорогую по тем временам шиншиллу. Объяснить этот выдающийся поступок можно, во-первых, дороговизной зверюшки, а Утюг был свято уверен – всё, что дорого, то хорошо. А во-вторых, Утюг как раз ехал с очередных «переговоров» с подотчётным бизнесменом, вследствие чего был внутренне не гармоничен и, к тому же, несколько подшофе.

Шиншилла жила у Утюга дома не в запертой клетке, а абсолютно свободно перемещалась, умиляя соседей по коммунальной квартире. Эта свобода была обусловлена тем, что Утюг, протрезвев, решил почему-то, что это кошка. Причём, судя по уплаченной цене, кошка жутко породистая. И на кошку она не очень похожа именно потому, что породистая. Со свойственной ему железной логикой кошку (шиншиллу) Утюг назвал «Мышь», а когда она его чем-то расстраивала – «Мышь белая!» Мышь любили все: соседи, гости Утюга из десантного прошлого, братва и даже его девушки. Сам Утюг в ней просто души не чаял, покупал ей игрушки и разные деликатесы, и умилялся что его «кошка Мышь» обожает бананы.